Если журналист не готов задавать неудобные вопросы тому, кто ему симпатичен — это профнепригодность

Точка зрения координатора «Четвёртого сектора» Анастасии Сечиной

Давайте поговорим об одном важном журналистском принципе, на размышления о котором навела история с приютом в деревне Афонино. Наш журналист Михаил Данилович  написал её на прошлой неделе.

Для начала предыстория. Изначальная задумка Миши была — рассказ о частных, стихийных, неофициальных приютах как о явлении. Почему они появляются, как в них организована жизнь, на какие средства существуют. И в первой версии лонгрида было, по сути, два текста — про приют в деревне Афонино и про приют в Сиве. Однако они сразу же «не монтировались» — из-за того, что были очень разными. Пр этом афонинская история уже тогда разворачивалась неоднозначно: в тексте было и про пенсии, которых старики не видят, и про паспорта, которые хранятся у управительницы приюта, и про поведение самой хозяйки, и иные детали, которые в совокупности дают журналисту интуитивное понимание «здесь что-то не так». Поэтому мы решили оставить в тексте только историю приюта «Рассвет».

Буквально на следующий день (текст ещё не успели опубликовать) история получила продолжение — объявились сёстры мужчины, умершего в приюте. А ещё через пару дней из «Рассвета» вывезли шестерых человек. Пятерых истощённых стариков, с которых буквально сыпались вши, и мужчину с воспалением лёгких. Пришлось снова ехать в Коми-пермяцкий округ и дописывать текст. Приют в Сиве в итоге остался в нём буквально двумя абзацами, хотя изначально был точно такой же большой и полноценной историей.

Как кейс в этой истории интересно совпадение, которое произошло с журналистом во время работы в деревне. Точнее, не само оно, а то, что было после. В день, когда Миша с фотографом Ярославом Черновым приехал в Афонино и увидел всё, что потом описал, там также работала съёмочная группа телеканала «Россия-1». Они снимали сюжет для ток-шоу Андрея Малахова «Прямой эфир». Встреча была случайной.

Позже мы увидим, как 4 ноября управительница приюта Валентина Овчинникова появится в студии федерального телеканала. Тогда, в День народного единства в ней собрались люди, которыми, по словам Малахова, Россия «может гордиться». Валентина назовёт себя «пермской Матерью Терезой», Николай Басков заявит, что со стороны губернатора Пермского края будет неуважением дальше не замечать этот приют. А Олег Газманов споёт песню «Мама» и попытается поцеловать Овчинникову (правда, она не дастся).

За всё это теперь стыдно, и почему-то даже мне.

Но вопрос, который не даёт покоя: на каком этапе произошло искажение? Ведь наш журналист работал со съёмочной бригадой «России-1» в один и тот же день, в том же самом месте. Тележурналисты заходили в те же двери, разговаривали с теми же людьми, видели всё то же самое. Так почему из деревни Афонино были вывезены как будто две разные истории?

Вариант первый: бригаде надо было привезти положительную историю под День народного единства, и она её привезла. Такая стояла задача, без вариантов. Не для того до Перми летели, а потом ещё 250 километров на машине тряслись, чтобы вернуться с пустыми руками и виноватыми взглядами — мол, как-то не так радужно всё оказалось в этом вашем Афонине. С ведома ли тех, кто ответственен за конечный продукт, или даже без их ведома, но журналисты всё подали, как надо. Свинью, которую они тем самым подложили Малахову, Баскову и Газманову, большая часть аудитории ток-шоу, скорей всего, не заметила.

Вариант второй: искажение произошло ещё на этапе получения задания, когда журналистов определённым образом «зарядили». Есть  тема программы, нужны герои, герои найдены — поехали, работаем.  А уже на месте включается своеобразный защитный механизм от негатива. Журналист просто не переходит черты, за которой может встретиться с тем, от чего придётся отвернуться. Не задаёт неудобных вопросов, отводит глаза, не заглядывает в тёмные углы. Он снимает сливки, особо не вдаваясь в подробности и не спрашивая о том, что вдруг может вывести хозяйку приюта из себя. Он работает в заданном фрейме, его задача — выполнить редакционное задание, а не докопаться до истины.

И не нужно говорить — да это же федеральное телевидение, всё с ним давно понятно. Кейс ценен именно тем, что заставляет посмотреть в зеркало. Неужели с вами такого не бывало? Неужели вы никогда не приезжали к своему персонажу, изначально убеждённые в том, что он подвижник, активист, энтузиаст, добрая душа, бедный и несчастный, пострадавший, жертва, а где же, простите, ваш нимб…

Это очень мучительно и неприятно, когда составленная заранее картинка начинает крошиться и разваливаться. Когда интуиция, въедливость да и просто внимательное наблюдение подбрасывают детали и нюансы, которые заставляют пересмотреть изначальную концепцию и увидеть, как из-за показного энтузиазма проглядывает корысть, а бедная-несчастная жертва сгорает от жажды мести. Ведь у нас задумка. У нас идея. Мы это всё видели не так. Нам не хочется отказываться от образа, который уже нарисован в голове. Невыносимо просто.

И вот, порой даже не осознавая своих действий, журналист забирается в футляр, который позволяет ему оставаться в размеченных границах. Так проще и безопасней. Выйдешь — наживёшь если не неприятности, то «головняки». Разувериться в заранее составленной правде — некомфортно. Приходится делать дополнительную работу, решать этические дилеммы, всё становится каким-то неудобно «не-чёрно-белым».

Бывает ещё хуже: когда есть конфликт, в нём две стороны, но журналист не идёт ко второй просто потому, что ему всё понятно и очевидно. Его персонаж — рыцарь в сияющих доспехах, чьи враги — демоны, чудовища, казнокрады, взяточники, прохиндеи и так далее, нужное подчеркнуть. Наш собеседник полон праведного гнева и желания наказать виновных, и мы вслед за ним наполняемся тем же. Причём совершенно искренне.

Я сейчас даже не вспомню все случаи, когда изначальные злодеи оказывались вовсе не такими, какими их живописали. Когда директор компании, которую общественный активист обвинял в махинациях с отходами, безо всякой предварительной подготовки срывался «вот прямо сейчас» вместе с журналистом на производство и заводил в каждый закуток, показывая и объясняя, как всё устроено. Или когда одна зоозащитница, причисленная другим зоозащитником к живодёркам, спокойно соглашалась на разговор и обстоятельно отвечала на все неудобные вопросы, с ней можно было не соглашаться, но поймать её было решительно не на чем.

Недавний пример: смерть пациента в Смоленске. Скандальное видео, на котором мужчина выходит из палаты больницы, падает и некоторое время лежит на полу в коридоре, а мимо него туда-сюда снуют равнодушные врачи. Видео вызвало широкий резонанс, было показано на федеральных телеканалах и собрало сотни комментариев в духе «убивать таких докторов». Заряженность на интонацию, подразумевающий вину медиков, была по умолчанию. А кто же ещё виноват, ну всё же видно по видео! Но почитайте текст «Таких дел» и скажите: точно видно?

Конечно, всё бывает именно так, как мы изначально представляли или так, как описал ваш персонаж или источник. Важно просто помнить: это не точно. Заряженность журналиста на определённую интонацию, сформировавшийся образ злодея и святого — всё в равной степени плохо для дела. То, что оно есть — не беда, это как раз нормально, журналист тоже человек. Вопрос лишь в том, насколько он умеет справляться с соблазнами, готов ли переходить за черту, тщательно вычищать тёмные углы, задавать неудобные вопросы тому, кто глубоко симпатичен, разговаривать с тем, кто бесконечно неприятен, расставаться со своими установками, представлениями и образами.

Если не готов — это профнепригодность.

, ,