«Надежды вернуться в Россию уже не осталось»

По какому-то странному заблуждению я считал, что решения в нашей стране принимают, пусть и негодяи, но все же разумные. Из-за этого 24 февраля было для меня неожиданным. Полностью. Дело не только в том, что это преступное решение. Оно в высшей степени глупое.


«Жить с ними, работать, общаться — значит, совершать преступление»
Мне кажется, каждый принял решение, поддерживать или нет войну, сразу, как только о ней узнал. Мне повезло, мы с женой оба были против. Я считаю, это какой-то даже не моральный, а экзистенциальный выбор. И, честно говоря, где-то в глубине души у меня есть сомнения, в том, что принявшие войну являются людьми в полном смысле этого слова. Возникло полудетское ощущение, словно ты попал в фильм о фашистах. Жить с ними, работать, общаться — значит, совершать преступление, которое никогда не заслужит прощения.

На принятие решения уехать у нас ушла неделя. Через неделю мы купили билеты в Казахстан. Мы собирали вещи, и было понятно, что значительную часть придется оставить в служебной квартире.


Меня огорчало то, что мы не можем взять с собой большую часть игрушек нашей дочери
Их было много, и мы их не могли взять. Она очень мужественно это перенесла.

Выезд был большим стрессом. Во-первых, мы опасались пересечения границы. Я не был уверен в благополучном исходе из-за моей работы. Системе было бы сложно спокойно пережить мой отъезд. Хотя ни доступом к гостайне, ни особой приближенностью к кому-то я не обладаю. Ну, разве что знаю, что стержнем системы является идиотизм. Это, конечно, нельзя выносить на публику.

Во-вторых, наш старший – призывник. В-третьих, с рейсами была большая неразбериха — самолёты то летали, то не летали, то опять летали. Уверенности, что удастся уехать из рейха, не было никакой.

Разрушение жизни переставало быть таким драматичным, когда я вспоминал рассказ русского волонтёра, работавшего в Берлине с украинскими беженцами. Он рассказывал о 21-летней девочке, которая с месячным ребенком на руках и маленьким рюкзаком за спиной добралась до Германии. На фоне этой истории наша поездка выглядела почти круизом

Когда мы прилетели в Алматы, приехали в гостиницу и сели в кресла, то первым ощущением было ощущение свободы. Оно не забудется никогда.

Честно говоря, не думал, что окажусь здесь. Интерес к этому городу и вообще к Центральной Азии был, но практических перспектив не имел. Теперь же приехали туда с намерением жить в этом городе.

Сам город, живущие в нём люди, наши давние и новые друзья, в том числе, из «понаехавших», наше намерение здесь жить — все это создало ощущение того, что мы дома. Но из-за проблем с Родиной — угроза уголовного преследования по политическим мотивам —  нам пришлось уехать в Грузию. Казахстан имеет прямой договор с Россией о выдаче, оставаться там было небезопасно.

Теперь мы не скучаем по России. Мы скучаем по Алматы.
«Мне кажется, что в России теперь уже другая, какая-то глубоко чуждая языковая среда»
Мои близкие родственники теперь не общаются с нами, я — враг народа.
Пытался спорить, переубедить ещё в 2014 году. Потом понял, что бесполезно. Почему? Для меня это главная загадка — что заставляет людей переходить на сторону беспримесного зла? Очевидно, что телевизора для этого недостаточно.
Это больно.

Я считаю предателями тех, кто поддержал войну. Причём это не только предательство России, а вообще всего человеческого. Укоряющего меня патриота хочется послать вдогонку «русскому военному кораблю». С такими нет смысла общаться.

Друзей, к счастью, мы, в основном, не потеряли. Наоборот, приобрели много новых. «Понаехавшие» имеют много общего. У всех похожая психологическая травма. У всех одна и та же причина отъезда. Все имеют примерно похожие взгляды. Это сближает.

Языковая среда… Нас уехало так много, что среду мы взяли с собой. Мне кажется, что это в России теперь уже другая, какая-то глубоко чуждая языковая среда. Это не снобизм. Это недоумение. Они же живут в этом. И не сходят с ума. Хотя, может, и сходят…

С даты отъезда прошло больше полугода. Важно даже не то, что изменилось, а то, что осталось неизменным, — война.

Первый месяц я просыпался по утрам с чувством «этого не может быть»
Потом возникло утреннее ощущение глубокого горя — такого, когда умирает кто-то очень близкий. В течение дня это чувство притуплялось. Шла жизнь. Но каждое утро приходилось вставать через это. Сейчас эмоции улеглись, однако острие некуда не исчезло.

Важное изменение произошло с нами. Всё-таки мы жили в одном и том же месте. И это было домом. Теперь дом не только в России, но и в Казахстане, и в Грузии. Вероятнее всего, мы поедем дальше. Надеюсь, появится и какой-то постоянный дом.

Своим отъездом нам хотелось «хлопнуть дверью». Мы с женой участвовали в акциях протеста несколько лет. И было ясно, что сейчас в России протестовать бесполезно. Хотелось сказать резкое хотя бы таким образом. Я надеюсь, что получилось. Локально это вызвало сильный общественный резонанс.
«К людям, которые там живут, я возвращаться не хочу»
В Казахстане нам, конечно, часто приходилось отвечать на вопрос, откуда мы. Отношение к россиянам в целом здесь очень доброжелательное. Важно то, что в абсолютном большинстве случаев люди, когда узнавали причину, по которой мы уехали из России, относились к нам лучше. В Грузии у нас мало близкого общения. А для «холодных» контактов мы говорим, что мы из Казахстана. Это помогает.

В целом, быть из России мне — стыдно. Ещё несколько месяцев назад я знал, как и почему могу вернуться в Россию: если им тоже хоть чуть-чуть сделается стыдно. Но теперь есть ощущение, что к людям, которые там живут, я возвращаться не хочу. Пока они делают вид, что всё так и надо, жить с ними в одной стране желания нет.

Надежды вернуться в Россию уже не осталось. При действующем режиме это невозможно. А смена режима… Если смотреть на ситуацию трезво, то не в этой жизни.
Записал и отредактировал Владимир Соколов
Сверстала Анастасия Сечина. Рисунки Макса Сечина