«Ваше имя уже есть у них в списках»

Мысль возникала периодически, с каждым новым событием, маркирующим очередное «закручивание гаек». Писал друзьям в Украину, Чехию, Польшу, спрашивал о возможности найти работу, писал о том, что умею и чем мог бы заниматься. Попутно билась мысль о том, что — как же так, это моя страна, моё поле боя, как я могу его покидать, бросать своих учеников, не будет ли это проявлением трусости или измены. Дополнительная (и огромная!) трудность — родные, которые об отъезде думать отказывались, по вполне серьёзным, конечно, причинам.

От автора. Наш собеседник отвечал письменно, и мы сочли правильным сохранить особенности его письменной речи. Писать «вы» с большой буквы — это именно такая особенность

«Собираю маленький городской рюкзак…»
Конечно, с началом вторжения в Украину мысль о том, что надо бежать, стала постоянной. Точкой невозврата послужил звонок чешской коллеги поздно вечером 2 марта (планировалось, что в середине марта я приеду в Прагу с серией лекций): мол, позвонили из чешского посольства в Москве, у них есть информация, что 4 марта, после экстренного совместного заседания обеих палат российского парламента, будет введено военное положение и границы перекроют, в Москве уже сейчас идут задержания и аресты активистов, а чешское посольство готово организовать экстренное оформление виз, и «Ваше имя уже есть у них в списках».

Короче говоря, завтра утром Вы должны быть в посольстве Чешской Республики в Москве". Бужу жену: вот, такое… Созваниваюсь с сыновьями: «Папа, ты параноик».
Собираю маленький городской рюкзак: документы, немного одежды, одна книга
Покупаю билет до Москвы. По пути в аэропорт пишу заявление на двухнедельный отпуск. В посольстве никто не ждёт, никто ничего не знает ни сном, ни духом. Несколько часов переговоров — отправляют в визовый центр на Каширском шоссе. Там в самом деле очень быстро принимают документы.

— Когда будет виза?
— Ну, скоро…

В голове и сердце, понятно, сумбур. Созваниваюсь с московским другом. Встречаемся, беседуем: да, надо ехать. С петербургским другом строим планы ехать через Ивангород и Нарву.

Утром снова еду в посольство. Мой паспорт из визового центра к ним ещё не приходил. ОМОН громит оба офиса московского «Мемориала». Идёт экстренное заседание российского парламента. Будет ли введено военное положение? Объявляют — нет, не военное положение, комплекс законов, вводящих фактическую военную цензуру с драконовскими наказаниями за любое антивоенное высказывание.

Мне звонят с работы: немедленно явитесь! Через несколько минут — звонок с незнакомого номера: я, такой-то, курирую Ваше учебное заведение от Федеральной службы безопасности.

— Вы не могли бы сейчас прийти ко мне в кабинет для обсуждения Ваших провокационных и негативных публикаций?

— Каких? Я в своих статьях обсуждаю сугубо научные темы, что в них может быть «провокационного и негативного»?

— Я говорю о Ваших публикациях в Фейсбуке. Вы там плохо отзываетесь о нашем президенте.

— Ну, да, я публично задал на днях вопрос, не подпадает ли инициированное им вторжение в Украину под действие статьи 353 УК РФ «Планирование, подготовка, развязывание или введение агрессивной войны». Что в этом вопросе противоправного?

— Так Вы отказываетесь явиться? Тогда не обессудьте, я вынужден буду передать Ваше дело сотрудникам нашей организации.

— Поступайте как знаете.

— Что значит, «как знаете»?! Это мой долг!

[Веду с ним краткую беседу о индивидуальной свободе и ответственности, на этом разговор заканчивается].

В телефоне — письмо-ответ от друга из Астаны: приезжай! Снова иду в посольство. Мой паспорт уже там, но без визы. Когда будет виза — неизвестно, но точно не сегодня. Забираю паспорт, оставляю расписку, что делаю это по доброй воле. Беру билет до Астаны (пока ищу и покупаю билет, он дорожает в полтора раза). Еду в аэропорт. Фейсбук, который уже неделю как отчаянно блокируется по всей стране, там работает! Закрываю свой профиль. Созваниваюсь-списываюсь с несколькими друзьями и родными. Лечу. В пять утра — в Астане. С другом едем к нему домой. Располагаюсь в маленькой комнатке на его балконе.

Пишу письмо руководителю университета — личное, в меру открытое. Падаю спать. Просыпаюсь, читаю ответ: «Вас разыскивает контора, требуют уволить. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы не допустить этого». И мне таки дают двухнедельный отпуск. Пишу благодарный ответ, перевожу дух, оглядываюсь.
«Странно, но дикая физическая боль помогает, переключает внимание от чувства вины и стыда»
Астана, начало марта, за окном цветёт абрикос. Кричат горлицы (здесь они совсем маленькие), скачут яркие афганские скворцы. Скоро Навруз. С другом и его женой едем на квартиру, которую они для меня подготовили. Там никто не жил примерно полгода, всё покрыто тонкой сплошной плёнкой пыли.
Счастье влажной уборки: можно делать что-то осмысленное и СОЗИДАТЕЛЬНОЕ
Продолжает слегка трясти: нервы. Вечером с женой друга идём в клуб интеллектуальных игр — боюсь, я там проявил себя не в лучшем виде: ужасно непонятно, как можно играть, когда происходит война. В ближайшие дни — решение основных вопросов: покупка сим-карты, подключение интернета, получение временной регистрации. Не знаю, как благодарить друзей…

Живу попеременно то в отведённой для меня квартире, то на балконе. Общение с друзьями спасает. Нон-стоп читаю новости, переписываюсь-созваниваюсь с родными (Господи, перед отлётом так и не успел зайти к родителям), с друзьями в Украине, с друзьями, как я, бежавшими из России. Буча… Господи… Это невозможно. Как это может быть? Как жить теперь с этим?

Надолго ли? Куда дальше? И снова спасают друзья: приглашают прочитать лекцию в институте, встретить вместе с сотрудниками кафедры навруз (о! я понимаю, что прежде никогда не ел плова!). Веду переговоры с администрацией двух университетов в Казахстане, приходит подтверждение моей заявки по программе из одного немецкого центра, затем — из другого. Время — невероятно уплотнено. Напоминаю себе ту лягушку из притчи, которая, попав в горшок со сливками, отчаянно молотила по ним лапками, чтоб выбить масло. Коллега из Амстердама, с которым решили подавать совместную грантовую заявку, пишет: more butter!
«Там, где у нормального человека — чувство дома, у меня теперь пустота»
Заканчиваются две недели моего отпуска. И тут оказывается, что, поскольку я не могу проводить в родном учебном заведении аудиторные занятия (единственная пара в неделю, при огромной онлайновой нагрузке), я должен писать заявление об увольнении по собственному желанию. Н-да… Пишу. Потом пишу новое заявление на договор ГПХ, чтоб довести до конца все свои остальные курсы, плюс руководство курсовиками и дипломниками.

На первом же семинаре происходит приступ афазии: я понимаю, что не могу говорить. Могу писать, формулировать мысли в уме, но произношу совершенную нелепицу. Мучительно. Подбираю — медленно, с усилием, в течение минуты, слова во фразу о том, что придётся закончить семинар.

Падаю без сил. Потом речь возвращается.

В России осталось всё. Жизнь. Родители, семья, дом, сад. Молодые яблони, виноград. Студенты. Друзья. Там, где у нормального человека — чувство дома, у меня теперь пустота.

После Астаны были два немецких города и конференция в Амстердаме. Опыт встреч и жизненных ситуаций, на приобретение которого в норме уходят годы. Кончается лето, а где-то в душе — понимание невозможно затянувшегося февраля. Благодарность друзьям — российским, казахским, украинским, немецким, нидерландским. Без их помощи пропал бы, конечно.
«Не знаю. Это сейчас единственное, что могу сказать»
Это было бегство. Гордиться здесь нечем. Могу оправдать себя только тем, что вероятность задержания и ареста, судя по всему, была достаточно высока…

Удивительно, но с осуждением со стороны за все эти месяцы не столкнулся ни разу. Нет, один раз было. Когда в Фейсбуке дал понять, что уже не в России, одна из ФБ-френдесс едко и бурно отреагировала и отписалась. Я дословно и не вспомню...
было примерно Так: «Экая мерзость! Сбежал. Сам отфрендишься?» Ну, ОК.
Когда спрашивают «Where are you from?», так и отвечаю: из России. Поясняю, что был вынужден бежать. Что при этом чувствую — зависит от того, кто спрашивает. Часто это украинцы, беженцы. Разговариваем. Ну, или не разговариваем.

Когда и как это может закончится? Не знаю. Это сейчас единственное, что могу сказать. Понятно, что с каждым новым днём войны в практики её поддержки вовлекается всё большее число людей: учителя, местные чиновники, школьники, студенты. Насколько это глубоко и серьёзно? Не случится ли эффект, описанный Алексеем Юрчаком в его книге о последних годах СССР — «Это было навсегда, пока не кончилось»? Не знаю. И, боюсь, никто не знает. Всё слишком неопределённо, и каждый день может довольно резко изменить ситуацию — причём необратимо.
Записал и отредактировал Владимир Соколов
Сверстала Анастасия Сечина. Рисунки Макса Сечина