После теракта, пожара или обстрела журналисту нередко приходится разговаривать с пострадавшими и близкими погибших — на месте событий или же спустя месяцы и годы. Насколько этичны и необходимы такие интервью, как предложить человеку разговор, не лишая его права отказаться, какие вопросы могут причинить дополнительную боль и что делать, если герой недоволен публикацией? Поговорили об этом с тремя журналистами и психологом. Их подходы основаны на практике, различаются, а порой даже спорят друг с другом. 

⏳ Время на прочтение: ≈17 минут 

Содержание публикации

Наши собеседники:

• Анастасия (имя изменено), журналистка регионального медиа;
• Иван Жилин, главный редактор экологического издания «Кедр.медиа», журналист «Новой газеты»;
• Роман Попов, тележурналист, радиоведущий;
• Ольга Кравцова, психолог, кандидат психологических наук, автор проекта «Психология стресса для журналистов»

Насколько интервью с пострадавшими этично или необходимо? Как определить, что их слова — действительно важная информация?

Анастасия: Для меня разговор с людьми, которых затронула трагедия, — одна из главных форм фактчекинга. Пострадавшие и их близкие — очевидцы событий и ключевые источники информации.

В первые часы после ЧП в различных телеграм‑каналах появляется невероятное количество подробностей о состоянии пострадавших, о нападавших, о характере травм. Моя задача — узнать видение ситуации у непосредственных участников событий.

Что касается этики: я и мои коллеги всегда представляемся, прямо говорим, что мы журналисты, собираемся опубликовать материал по такой‑то теме. Обмана в этом вопросе быть не должно. Не совру, если скажу, что мы это делаем не ради громких заголовков или просмотров. Во время разговора я часто так и говорю: «Я правда хочу выяснить, что произошло».

Иван Жилин: Когда приезжаешь на место происшествия, свидетели или пострадавшие обычно собираются недалеко от места происшествия. По их поведению ты можешь понять, хотят они общаться или не хотят. Если люди рыдают, они в абсолютно разбитых чувствах, обнимают друг друга — то, безусловно, не стоит подходить. 

Опыт показывает: если пострадало большое количество людей, то просто по закону больших чисел будут те, кому надо выговориться. Эти люди проявляют себя: они или громко возмущаются, или сами подходят и начинают — они же видят, что ты журналист с камерой и ходишь за другими журналистами, которых тоже всегда много. Разговаривать с такими людьми, я считаю, совершенно этично. 

Беседа с пострадавшими спустя время после произошедшего помогает увидеть не только саму трагедию, но и то социальное явление, которое за ней стоит. Например, знаем, что за школьным шутингом чаще всего стоит травля. Разговоры с пострадавшими в таком случае помогают более объёмно понять происходящее и тот класс событий, который они отражают. 

Роман Попов: Интервью с пострадавшими — важная, но не основная часть сюжета: она редко даёт нам факты. Возьмём пожар в «Хромой лошади». Я разговаривал с выжившими позже, когда они уже были готовы говорить. Их ответы были однотипны: «Сидели за столиком, услышали „Господа, мы горим“, толкались в дверях, выбежали на улицу». Никакой новой информации это не добавило.

Справка. Пожар в пермском ночном клубе «Хромая лошадь» произошел в ночь с 4 на 5 декабря 2009 года. В результате трагедии погибли 158 человек, еще более 100 получили тяжёлые травмы.

Сюжет происходящего стоит строить на других источниках: пресс-релиз МЧС, рассказ офицера полиции, наблюдения самого корреспондента на месте. В большинстве процентах случаев это даст точное изложение. Врать они начнут позже, когда будут придумывать причины. 

Зачем тогда разговоры с пострадавшими? Чтобы добавить эмоций, эмпатии, человеческого ощущения. Мы не можем передать это интонацией корреспондента — поэтому должны передать интонацией пострадавших. 

Беседа с с пострадавшим или близким погибшего может пройти при разных обстоятельствах — вы на месте трагедии и можете подойти лично либо беседуете по телефону или в мессенджере. Опишите тактику начала разговора для этих двух ситуаций.

Анастасия: С пострадавшими и их близкими говорю деликатно. Опять-таки объясняю, что хочу узнать их правду, услышать, что, по их мнению, произошло на самом деле, развеять фейки. Иногда ситуация складывается так, что ты становишься уже не просто журналистом, собирающим информацию, а психологом для человека, который оказался в беде. И важно его понять. 

Во время телефонного разговора, по моему опыту, люди открываются чаще. Вероятно, им проще и спокойнее рассказать и пожаловаться незнакомому голосу в трубке. Тактика примерно такая же, как и с личным разговором. 

Важно держать связь, если человек вам доверился: не бросать его после выполненной работы и публикации, а время от времени напоминать о себе, следить за его историей.

Иван Жилин: Для меня репортаж — главный формат жизни, самый любимый. И в чувствительных ситуациях я всегда стараюсь с людьми общаться лично. Это рождает доверие: люди, особенно сейчас, очень боятся разговаривать с журналистами. В личном общении они понимают, что ты простой человек, ты живешь с ними в одной стране, вы ходите под одним богом и одними законами. Им легче говорить с тобой, и они больше раскрываются. В переписке всего не объяснишь, всё время есть какая-то недосказанность и недоверие. 

Как правильно подойти к людям в горе? Например, аккуратно написать в личные сообщения, что-то вроде: «Простите, я понимаю, вы переживаете полный кошмар, но я увидел ваш комментарий и подумал, что, может быть, вам можно написать и, может быть, мы могли бы поговорить». При этом обязательно надо оставлять человеку свободу отказаться от общения. 

Роман Попов: Ничего выдумывать не надо: просто подходите и задаёте вопрос, если это необходимо. Держите интонацию участливо-отстранённого собеседника, как психологи из МЧС делают. 

Пример — нападение с ножом в пермской школе. Мы с оператором оказались на месте первыми, сняли, как выводят мальчишку, как выбегают дети. Но когда нас выпроводили за оцепление, мы поняли: не хватает рассказа. По следам крови на снегу дошли до магазина. Там за прилавком стояла продавщица — первая, кого увидели дети.

«Допрашивать» детей я не мог, а взрослый человек был передо мной. Я подошёл и спросил: что случилось? Что они вам сказали? Что вы чувствовали? Это было цинично, ей совершенно не хотелось говорить. Но я должен был добрать эту краску. Так что делайте свою работу.

Справка. Нападение в школе №127 города Перми произошло 15 января 2018 года. Двое подростков,  ученик и бывший ученик учебного заведения, ворвались на урок труда в четвёртый класс и напали на детей, нанося им ножевые удары. Пострадали 15 человек, включая учительницу и детей.

Как объяснить собеседнику, что эту историю необходимо рассказать — и как принять отказ, если он не готов?

Роман Попов: Универсального ответа нет. Есть люди, которым нужно говорить. Есть люди, которым нужно молчать. Придётся принять это как данность. Приёмы и фразы, которые сработают для одних, не сработают для других. 

Будьте готовы к отказу. Не настаивайте. Продолжайте искать остальных, но вопросы всё-таки отправьте и оставьте контактный номер телефона. Скажите, что как только ей понадобится рассказать всем о том, что на самом деле произошло, вы всегда готовы предоставить слово. 

К отказам нужно относиться с философским пониманием. Извиниться, если потребуют. Потерпеть, когда матерят. Обтечь и работать дальше.

Как вы готовите собеседника: о чём предупредить, что обязательно согласовать с интервьюируемым?

Иван Жилин: Мы с замечательным режиссёром Анной Артемьевой снимали фильм про погибших мирных жителей — с российской стороны, поскольку у нас нет доступа в Украину. Мы писали их родственникам, что хотим рассказать об этой трагедии. Это была наша единственная цель — зафиксировать, показать и сохранить. 

Люди понимали, что мы не вернём им их близких, вряд ли поможем с какими-либо выплатами, что нам просто важно услышать их историю. Мы нашли 40 человек, пять или шесть из них согласились говорить. После того как фильм вышел, мы с ними поддерживали связь. Люди поняли, что мы их услышали, показали правдивую историю их близких и даже были благодарны — просто за то, что их послушали. 

Роман Попов: Важно произнести мантры: «Мы начали запись. Скажите, как вас зовут, чтобы я потом не ошибся, когда вас представлю в эфире. Если вам тяжело отвечать, давайте перейдём к другому вопросу». Никаких согласований. Исключение — когда человек говорит «я не хочу об этом говорить», но всё равно говорит. Возможно, он в шоке. Тогда, если этот кусок очень важен, уместно переспросить, можно ли поставить его в эфир.

Рассказы пострадавших о пережитом могут повлиять на психологическое состояние журналиста. Как вы сами готовитесь к подобной тяжёлой беседе?

Анастасия: Выдыхаю и пытаюсь абстрагироваться так, чтобы чувства другого человека не захватывали меня полностью. Но при этом могу ощущать и понимать то, что он переживает сейчас. Мне кажется, это приходит только со временем — когда понимаешь, что шокировать тебя уже очень сложно. Но я никогда не веду себя как робот во время разговора. Людям важно даже в тоне голоса слышать, что вам не всё равно, что вы разделяете его боль. 

Если это не спонтанное, а согласованное интервью, то очень помогает список вопросов, который ты видишь перед глазами — он структурирует и держит.

Иван Жилин: Не знаю, почему, но у меня нет эффекта травматизации от историй пострадавших. Нет такого, что чья-то история меня сожрала настолько, что я хочу только лежать, уставившись в потолок, и думать, как такое возможно. 

Мне кажется, российская реальность сегодня такова — ты всё время находишься в состоянии гигантского стресса и ощущаешь себя под огромным давлением. Вырабатывается какая-то толерантность, ты просто начинаешь воспринимать это как норму — хотя это вообще не норма.

Как, исходя из вашего опыта, нужно разговаривать с пострадавшими, чтобы не причинить им дополнительную боль?

Роман Попов: Вы на месте. Всё самое худшее только что произошло. Человек в шоке. Помочь вы не сможете, вы не психологи. Сильнее навредить — тоже: ничего страшнее того, что у него перед глазами, вы не предъявите. 

Анастасия: Вообще разговор с пострадавшими — это часто журналистская удача, которая складывается из тактичных вопросов, спокойного тона и иногда попыток утешить. Но также важно показать, что с помощью публикации вы сможете привлечь внимание к проблеме, задать вопросы чиновникам и ответственным службам, добиться ответов по поводу того, что пытаются замолчать. И главное — показать, что герой не остался с бедой один на один. 

Иногда я избегаю каких-то триггерных слов. Например, при разговоре с человеком, который выжил в теракте, не буду говорить слово «теракт»: оно пугает и заставляет сильнее переживать о прожитом. Если человек потерял близкого, иногда не стоит часто во время разговора упоминать его имя. Лучше говорить просто: «ваш сын», «ваш муж», «ваш близкий». Если человек сам оказался очевидцем произошедшего, не использую ярко окрашенные глаголы и слова. Например, не говорю: «Что происходило в момент взрыва?», а заменяю на «Что вы заметили, когда оказались на месте?».

Иван Жилин: Когда я говорю с пострадавшим, у меня есть очень чёткое ощущение, что я вторгаюсь в личное пространство человека. Да, с одной стороны, он согласился, отдаёт себе отчёт в том, что разговор будет неприятным. С другой стороны, я понимаю, что передо мной — человек со своей большой болью, и я его тормошу в своих профессиональных интересах, в интересах общества. Всё-таки я наступаю человеку на больное место, и этот разговор всегда начинается очень извинительно. 

Главное — уважение к своему собеседнику и сострадание, насколько возможно. При этом важно не переигрывать с состраданием: я не могу представить себя на их месте и честно говорю об этом.

Допустим, человек не может раскрыться через слова. Есть ли другие способы понять состояние человека, если он не может рассказать о нем словами? 

Роман Попов: Понаблюдайте. Попросите оператора подержать его длинным планом. На монтаже увидите нетипичное поведение. Акцентируйте внимание. Сел, закурил, ходит по кругу, да мало ли… 

Иван Жилин: Использовать можно любые источники, кроме, может быть, слухов. Например, то, что человек писал в соцсетях. Главное, чтобы это было для него безопасно. Например, надо помнить, что взгляды людей эволюционируют, и пытаться судить о ком-то по его записям десятилетней давности не стоит. 

Герой после публикации недоволен текстом — формулировками, тоном, вашим авторским взглядом. Как быть? 

Анастасия: Люди могут быть недовольны тем, что журналист, по их мнению, неправильно понял мысль, исказил суть или написал совсем не то, что человек имел в виду. Чаще всего люди злятся из-за заголовков, потому что мы берём яркие цитаты и используем эмоционально сильные глаголы. Но такие вещи мы не меняем, если в них нет фактических ошибок. 

Во всем остальном — пытаемся найти какой-то выход вместе и договориться о формулировках, чтобы и у героя проблем не возникло из-за публикации, и редакция не шла на большие компромиссы.

В моей редакции есть политика согласования. Например, в начале или конце разговора герой может сказать: «Пришлите, пожалуйста, текст перед публикацией». В таком случае мы присылаем: не текст целиком, а исключительно слова героя. Если у него есть какие-то правки или замечания, можем их внести. Если он просит в корне изменить тон или смысл своих слов, то начинаем договариваться и обсуждать.

Иван Жилин: В моей практике такого практически не было, кроме одного случая. В прошлом году мы с Аней Артемьевой выпустили фильм про военных, с монологами, которые, скажем так, сильно отличались от того, что показывают по телевизору. Это довольно глубокая рефлексия о том, что такое нынешние боевые действия и как их воспринимают сами участники. 

Из восемнадцати героев только один остался недоволен. Но не собой, а другими. Сказал, что остальные — какие-то слюнтяи, и попросил вырезать его из фильма или что-то вроде этого, уже не помню. 

То есть военный был просто недоволен контекстом, хотя в фильме были совершенно такие же военнослужащие российской армии, которые также искренне, просто по-другому, говорили о пережитом.

Мы сказали, что, к сожалению, вырезать ничего невозможно — фильм опубликован, перемонтировать мы его не можем и не будем, мы не исказили ничьих слов, он в этом фильме — настоящий, и те мысли, которые он выражает, не были перевраны. Объяснили все это, и, в общем, он это принял. Хотя, как я понял, обиделся. 

---

Чем больше контроля и выбора вы дадите собеседнику — тем лучше 

— Поддерживаю стремление не «дожимать» пострадавших, а ориентироваться на их состояние. Действительно, есть те, кому надо выговориться, но здесь надо быть осторожным: люди в шоке не всегда могут принимать адекватные решения относительно беседы с медиа. 

Понимаю, что журналисты не обязаны согласовывать интервью, но именно в работе с психологически уязвимыми людьми важно помнить: информированное согласие — это не только согласие на разговор, но и понимание, с кем человек говорит и в каком контексте прозвучат его слова. Поэтому в таких случаях я всё-таки настоятельно рекомендую согласовать с героями их цитаты. Часто это вопрос не только комфорта, но и прямой безопасности, и ответственность за решение, что публиковать, иногда в большей степени лежит на журналисте. 

Человек, переживший угрожающее жизни событие, часто испытывает не только ужас, но и ощущение бессилия. Чем больше контроля и выбора вы ему дадите — тем лучше. 

Я бы предостерегла журналистов от того, чтобы ожидать от пострадавших «фактчекинга». Память о травмирующих событиях часто фрагментарна и эмоционально окрашена. Что точно произошло, в какой последовательности — такую информацию лучше запросить у профессионалов на месте. Пострадавшим лучше задавать открытые вопросы: «Что вы можете мне рассказать о произошедшем?», «Что вам запомнилось?».

Общение с горюющим человеком, когда ты пропускаешь чужую боль через себя, чревато психологическими рисками. При этом у журналиста есть чёткая профессиональная задача — собрать информацию, рассказать историю, дать голос тем, у кого его нет. Часто именно профессия, бросающая в травмирующие ситуации, помогает и справляться с ними. Не нужно брать на себя роль психолога или спасателя — работа журналиста не менее важна, она просто другая. 

Лучшее, что можно сделать, — предложить себя в качестве уважительного и внимательного собеседника, который искренне хочет помочь пострадавшему рассказать свою историю.

Базовые рекомендации на основе ответов журналистов и советов психолога

1. Не дожимайте. Если человек отказывается говорить — не настаивайте. Оставьте свой контакт и скажите, что готовы выслушать, когда он сам будет к этому готов.

2. Дайте контроль собеседнику. Объясните, что он может не отвечать на отдельные вопросы, попросить о паузе или в любой момент прекратить беседу. Человек, переживший угрожающее жизни событие или потерю, часто испытывает не только ужас, но и бессилие. Чем больше выбора вы ему дадите — тем лучше.

3. Начинайте в «извинительной интонации». Вы вторгаетесь в чужое горе, пусть и в профессиональных целях. Дайте понять, что вам важно услышать историю, но решение о разговоре — целиком за человеком.

4. Не ждите от пострадавших фактчекинга. Память о трагических событиях фрагментарна и эмоционально окрашена. Хронологию, цифры и другие проверяемые детали сверяйте с документами, фото и видео, свидетельствами других очевидцев, данными служб и комментариями специалистов. 

5. Следите за состоянием человека. Если собеседник в истерике, под сильными успокоительными, в алкогольном опьянении или несколько раз повторил «не могу» — остановитесь. Никакой материал не стоит дополнительной травмы.

6. Корректно завершайте общение. Сообщите герою о выходе материала, пришлите ссылку и объясните, как связаться с редакцией, если он захочет рассказать что-то ещё или после публикации возникнут вопросы. Если вы обещали вернуться к его истории позднее — выполните это обещание. 

7. Будьте готовы к конфликту на согласовании цитат или после публикации. Отделите фактические ошибки от стилистических разногласий и договаривайтесь, но не искажайте факты.

8. Позаботьтесь о себе. Работа с чужой болью и травматическими историями может сказаться на состоянии журналиста. После сложного разговора дайте себе время восстановиться, обсудите пережитое с коллегой или редактором. Если тяжёлое состояние сохраняется, стоит обратиться за помощью к психологу: это не слабость, а профессиональная гигиена.